| вернуться в раздел | | версия для печати |
НЕКОТОРЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ И ЭЗОТЕРИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ ЮЛИУСА ЭВОЛЫ
Х.Т. Хансен
Отрывок из очерка «Политические устремления Юлиуса Эволы»
Появление данного очерка связано с тем, что многие отвергли идеи Юлиуса Эволы, чьи произведения получили широкое признание, отвергли в целом, без какого-либо их исследования, из-за отношения Эволы к фашизму и национал-социализму. Подобное неприятие затронуло также его чисто эзотерические сочинения, кои к вопросам политики не имеют никакого отношения. Тем не менее, описание политической деятельности Эволы выявляет новые, зачастую неожиданные аспекты, которые могут способствовать большему и лучшему пониманию всего творчества этого философа культуры.По-видимому, самым лучшим способом помочь читателю составить независимое мнение о политическом пути Эволы было бы позволить говорить как можно больше самому философу и с осторожностью подходить к субъективным оценкам и интерпретациям. Поступая таким образом, мы уделили особое внимание текстам разных лет и разных творческих периодов Эволы. Кроме того, в наши намерения входило включение обширных цитат из работ мыслителей, в наибольшей степени на него повлиявших. Но, к сожалению, это приведет к возрастанию числа ссылок и библиографических примечаний, кои могут утомить читателя. По такому пути в 1986 году уже следовал Филипп Байе на семинаре в секции религиоведения в Сорбонне,[1] посвящённому Рене Генону и Юлиусу Эволе.
Цель нашего исследования состоит, главным образом, в том, чтобы показать, как Эвола пришёл к своим высказываниям, зачастую кажущимся «скандальными»; какую их часть можно приписать преобладавшему Zeitgeist;[2] где можно обнаружить параллели с другими мыслителями; и какую часть идей Эволы можно вывести из его «личного уравнения» (одно из любимых выражений философа, которое он применял для описания чьей-либо натуры и личности). Поэтому данная работа стремится предоставить читателю произведений Эволы дополнительный инструмент для толкования, чтобы сформировать собственное мнение об этом мыслителе.
С самого начала мы хотим выделить один момент: согласно Эволе, центром всех вещей является не человек, но Трансцендентное. Независимо от того, какой проблемы Эвола касается, он всегда ищет прямую связь с Абсолютом, то есть, с той областью, которая находится за пределами простого человека, потому что сегодня человек занят одним делом, а завтра – совершенно другим. Тогда как в соответствии с точкой зрения Традиции, принципы, формирующие фундамент нашего мира, всегда остаются неизменными. Эволу интересует не то, что связано со временем, но то, что над временем, «вечное». Поэтому не стоит ожидать от него отстаивания распространённых ныне на Западе «гуманистических» ценностей – следует считаться с тотальной инверсией тех взглядов, к коим все привыкли. В таком контексте вопрос о том, способна ли изменённая подобным образом точка зрения служить для решения бесчисленных сегодняшних проблем, не может ставиться на обсуждение. Нас интересует исключительно изучение хода мысли Эволы. (Этот абсолютный акцент на духовной сфере можно найти в произведениях других интеллектуалов того времени, например, у Мартина Хайдеггера).
Мы продемонстрируем, что даже Эвола, хотя он почти не интересовался «низшими регионами» повседневной политики, подчинялся развитию своих политических взглядов, связанных с различными периодами его жизни, притом, что своим основным принципам он никогда не изменял. Безусловно, огромен скачок, сделанный от написанной в юности книги Языческий империализм,[3] к «apoliteia», тотально далёкой от политики позиции, кою он отстаивал в старости.
Непосредственным событием, вдохновившим нас на написание настоящего очерка, стало первое немецкое издание единственного руководства Эволы по политической доктрине Люди и руины, а также новое издание Восстания против современного мира[4] и ожидаемые реакции на них. Различные газетные и журнальные статьи, моё предисловие к прошлому изданию Восстания против современного мира и книга Эдуарда Гугенбергера и Романа Швайдленки Мать-земля, магия и политика[5] познакомили немецкоязычного читателя с отношением Эволы к фашизму и национал-социализму. Два последних автора посвятили Эволе абсолютно беспристрастную главу, хотя многие процитированные ими высказывания философа могли быть неправильно поняты вне своего контекста. Несколько раз на Эволу «нападал» Умберто Эко, к примеру, на книжной ярмарке во Франкфурте, причём в удивительно злобной манере, которую обычно не ожидаешь от столь интеллигентного и остроумного автора.[6] Должен ли писатель, чувствующий зов к «просвещению», прибегать к клевете, дабы утвердить собственную точку зрения в качестве единственно правильной?
После прочтения предлагаемых здесь материалов каждый читатель должен будет определить сам ту дистанцию, которой он желает придерживаться относительно Эволы. Мы же добавим некоторые замечания о структуре данного исследования. Значительное место отдано мыслителям, повлиявшим на Эволу в юности, поскольку интеллектуальные основания его более поздних, далеко идущих доктрин (двадцать пять книг, около трёх сотен больших очерков и свыше тысячи статей в газетах и журналах) сформировались уже к двадцати пяти годам. Цитируя его «учителей», мы принимали во внимание только те работы, которые он знал и которые, по его собственным словам, прочитал в юности. Идентичный тон этих цитат и сущностных высказываний Эволы (особенно в книге Люди и руины) будет очевиден всем читателям философа. Этим мы не бросаем и тени сомнения на уникальность Эволы, но, вместо этого, стремимся документально обосновать относительно недавний интеллектуальный климат, будто принадлежавший всецело иному миру, который задаёт резкие вопросы о том, что сегодня мы считаем самоочевидным «гуманизмом»: другой мир, идеи коего едва ли пригодны для публикации в настоящее время. В последние годы подобные затруднения воспрепятствовали Колли и Монтинари осуществить издание не подвергшегося цензуре Собрания сочинений Ницше. Далее следует освещение основной темы: Эвола и фашизм, а также национал-социализм, и затем – его воззрения относительно расизма и евреев. Завершат наше исследование замечания о влиянии Эволы на итальянский неофашизм и краткое обсуждение «нравственного» вопроса.
РЕШАЮЩИЕ ФАКТОРЫ, ПОВЛИЯВШИЕ НА ВЗГЛЯДЫ ЭВОЛЫ
Рискуя повторить уже сказанное нами в предисловии к недавно опубликованному английскому изданию Восстания против современного мира, мы перечислим вкратце наиболее важные даты жизни Эволы.
Джулио Чезаре Эвола родился 19 мая 1898 года в семье поместного дворянина в Риме и был воспитан в строгом католическом духе. Из-за бунтарского нрава Эволы следствием такого воспитания стало его скорое знакомство с тогдашними ультрапрогрессивными поэтическими кругами, связанными с Филиппо Томмазо Маринетти и Джованни Папини, требовавшими, как основатели футуризма, полного разрыва с общепринятыми формами мышления и стиля. Вместо этого футуризм хотел, чтобы современная жизнь понималась как движение, динамизм и вездесущая скорость, заменяющая категории пространства и времени. Кроме того, известное восклицание Маринетти времён Первой мировой войны о «войне, единственной гигиене мира» произвело такой эффект на Эволу, что он поступил на службу офицером-артиллеристом.
Вот что сам Эвола пишет о Папини в своей автобиографии Путь киновари[7] (названной так в честь китайского алхимического символа):
«Конечно же, тот нигилизм, который поддерживает лишь «обнажённую» личность, ту личность, которая презирает какую-либо помощь и высказывается против любых отговорок и ухищрений, должен производить впечатление на молодёжь».
Этот отрывок демонстрирует одну из важнейших черт характера Эволы, проходящую сквозь всё его творчество: безоговорочная и воинственная антипатия ко всему буржуазному. Данное чувство могло решительно повлиять на то, что Эвола никогда не женился, никогда не хотел иметь детей, у него никогда не было работы, связанной с занятиями среднего класса, он отказался от изучения технических наук прямо перед последним вступительным экзаменом, несмотря на свои превосходные результаты на этом поприще (как Эвола пишет, только чтобы не стать «доктором» или «профессором», как прочие студенты). Таким образом, Эвола даже не «бросал» учёбу, ведь он никогда и не начинал учиться. Возможно, это явилось признаком его воспитания, о котором почти ничего не известно, поскольку сам Эвола очень редко упоминал о своей личной жизни даже в автобиографии, каковая касается исключительно развития его идей. Лишь «внутренняя жизнь» имеет для него значение.
Недостаток подлинного взгляда вовнутрь в футуризме и его «кричащая, показная» сторона стали одними из причин, по которым Эвола отвернулся от этого движения. Но фигура Папини оставила неизгладимое впечатление, не только из-за борьбы с интеллигентским низкопоклонничеством, кою пылко поддерживал Эвола, но в особенности потому, что Папини познакомил его со многими неитальянскими учениями. Два из них следует выделить особо: прежде всего, это восточные религии, затем – западный мистицизм, а именно, Майстер Экхарт и Ян ван Рёйсбрук. Эти открытия заложили основу для длившейся всю жизнь Эволы потребности в прозрачной ясности относительно всех религиозных и эзотерических вопросов и для одновременного отвращения ко всякому сентиментализму и экстатическому фанатизму в этой сфере.
Однако прежде чем мы рассмотрим эзотерические влияния, следует описать светские философские основания воззрений Эволы. В юные годы он увлекался тремя мыслителями, так как мог всецело отождествиться с ними, пребывая в одной возрастной группе. Кроме того, все трое умерли очень рано: двое покончили с собой, а третий (Отто Браун) погиб во время Первой мировой войны. В них отразилась собственная склонность Эволы к самоубийству и смерти в целом, кою он называл cupio dissolve – желание саморазрушения. Он избежал суицида только благодаря чтению одного раздела из буддистского Палийского канона [В "Пути киновари" Эвола называет конкретный текст – Majjhimanikayo (1, 1), в нем Будда перечисляет в порядке возрастания признаки «благородных сынов», идущих к спасительному Пробуждению. – Прим. пер.](смотрите предисловие к Восстанию против современного мира).[8]
В первую очередь мы обратим внимание на Карло Михельштедтера (1887-1910), влияние коего на Эволу, как он указывал сам, было более определённым и важным, чем влияние Ницше, того, кто совершил переоценку всех ценностей, и чья острая полемика значительно усовершенствовала стиль Эволы. Михельштедтер происходил из еврейской семьи Гориции, городка на реке Исонцо в северной Италии. Сначала он изучал математику в Вене (о значении Вены в этом контексте см. ниже), но позднее углубился в живопись и греческую философию. На следующий день после написания своей диссертации Убеждение и риторика[9] он застрелился. На такое решение несомненно повлияло мнение Михельштедтера о том, что ему нечего добавить к этой работе. Эвола был близким другом одного из кузенов Михельштедтера и поэтому знал о данном событии не понаслышке. Вскоре и этот кузен аналогично покончил со своей молодой жизнью, совершив самоубийство.
Фундаментальный смысл книги Михельштедтера состоит в требовании persuasione, т.е. убеждения. Под убеждением Михельштедтер подразумевает абсолютную достаточность Самости, кою полагает единственным реальным принципом в человеке. Пока Самость существует не сама по себе, но только в «другом», определяющим её жизнь посредством вещей и отношений, и, следовательно, поддерживающим элементы зависимости и нужды, нет никакого убеждения, но есть, скорее, отсутствие, подлинная смерть ценности.
«Ценность находится лишь в том, что существует для себя, что утверждает принцип внутренней жизни из ничего и никого – автаркию».
Так Эвола описывает суть философии Михельштедтера в Очерках о магическом идеализме.[10]
Послушаем самого Михельштедтера:
«Страх, который большинство людей ограничивает некой опасностью, в действительности является чудовищным ужасом перед лицом бесконечной тьмы того, кто чувствует себя в определённом случае не наделённым сознанием и бессильным, потому что уносится за пределы царства своего могущества».[11]
«Тот, кто боится смерти, уже мёртв. Тот, кто на мгновение желает, чтобы его жизнь была единственной жизнью, кто на мгновение желает быть уверенным в том, что делает, должен схватить настоящее; он должен видеть всё в настоящем как конечное, будто смерть несомненно случится; и он должен создать вот тьме жизнь из самого себя.
Смерть ничего не может взять у того, кто живёт в настоящем, потому что ничто в этом человеке не нуждается в продолжении существования, ничто в нём не происходит из страха смерти… И смерть лишь убирает то, что рождено. Она лишь убирает то, что уже ухватилось за тот день, когда родился человек, то, что живёт в страхе смерти из-за самого факта рождения».[12]
«Потому что в этом конечном настоящем он должен обладать всем и отказываться от всего, быть убеждённым и убеждать, обладать собой, обладая миром, и быть единым с ним».[13]
«Путь убеждённости не принимается сразу (целиком). На этом пути нет дорожных указателей или направлений, которым можно следовать, которые можно изучать или повторить. Но все ощущают потребность в обретении данного пути, и мера этой потребности суть боль каждого; все должны открыть для себя этот путь вновь, ибо каждый одинок и может рассчитывать только на себя. Есть только один намёк относительно Пути Убеждения: не поддавайтесь удовлетворённости от того, что вам дали (другие)».[14]
Принцип автаркии, который Эвола уже знал из мистических и эзотерических источников, нашёл здесь своё философское обоснование и привёл к авторитарному «я» его философского периода.
Вторым мыслителем, коего следует упомянуть, был Отто Браун, попытавшийся провести анализ Заратустры Ницше уже в тринадцать лет и сказавший то, с чем вполне бы мог согласиться Эвола:
«Очень странно, что Ницше никогда в полной мере не прививал мне принцип наслаждения жизнью, лишь принцип величайшего исполнения долга, однако, не в буржуазном смысле данного выражения» (Дневник Отто Брауна с отрывками из его писем и стихотворений,[15] запись в дневнике от 14 сентября 1910 года).
В Очерках о магическом идеализме[16] Эвола сам дословно цитирует Брауна:
«Но я буду стремиться воссоздавать всё, что выпадает на мою долю для достижения моей цели; такова для меня свобода воли».[17]
Последующие отрывки также обнаруживают резонанс между мыслями Эволы и Брауна. Выдержка из письма Брауна к своим родителям за октябрь 1915 года:
«Мне кажется необходимым то самообладание, которое характеризуется здесь правильной духовной позицией, – самообладание, страстно пылающее внутри, но внешне суровое как кованая сталь и прекрасно скрывающее неизмеримое. Когда я гляжу на своё состояние, то этот символ бесконечности и всего того, что конечно, символ, на мой взгляд, особенно очевидный для других, символ, который я всегда несу в своём сердце, как святые несут имя Христово, предстаёт невероятно сильным, великим и образованным из совершенной формы, хотя и преисполненный множеством движений и красочной игрой сил».[18]
Нужно вспомнить эти слова, когда позже мы коснёмся взглядов Эволы на государство. Указанный выше отрывок цитируется в Очерках о магическом идеализме.[19]
Отвращение Эволы к большевизму и американизму сложилось под влиянием сочинений графа Германа фон Кайзерлинга, а также следующего высказывания Брауна:
«Если Германии суждено погибнуть, и мир будет разделён между Америкой и Россией (это означало бы смерть всего, что мы именуем нашими Богами), я верю в то, что… всем нам… тем, кто ещё любит этих Богов, было бы лучше покинуть мир, который будет столь несовместимым с нами, как это сделал Катон. Это время и его события столь ужасны в их размахе и могуществе, что всякая мысль воистину должна прийти в отчаяние, и только подвиг спасения может нас выручить. Я до сих пор верю в то, что океан вновь чреват, так было и в те времена, когда [боги] отсекли серпом половой член Урана и бросили его в царство Посейдона, что стало причиной рождения из волн и пены Зевса.[20] Быть может, сегодня нам вновь следует ждать появления Бога, который возникнет таким же образом».[21]
Следующий отрывок является очень точным описанием склонностей Эволы, и, конечно, основным эмоциональным ключом к пониманию того, что Эвола, вопреки своим сомнениям, хотел видеть в восходящем фашизме:
«Грядущая эпоха должна быть эпохой безусловного синтеза, позитивной и конструктивной по своей природе в целом, создающей новые формы и продолжающей отливать старые формы органическим способом. И нет большей опасности, кою следует избегать, нежели комфортабельное отступление в существовавшие прежде шаблоны. Иначе невероятная воля, великолепная стремительность этой богатой, динамичной, необходимой эпохи… была бы уничтожена. Я глубоко убеждён в том, что матка грядущих лет породит удивительные вещи; нам повредила бы утрата восприимчивости к этим недавно созревшим силам от пресного дискурса, наподобие беседы о возрождении религиозности. Я считаю святотатственным, даже дьявольским, предположение о том, что время… этих огромных экономических, политических и культурных переворотов… могло бы когда-нибудь вернуться к тихим водам христианства, консолидированного с помощью государства. Я, как и прежде, решительно не приемлю христианство».[22]
Теперь перейдём к третьему из этих мыслителей, кого Эвола, вместе с Ницше, называет «святым прoклятым», поскольку ни один из трёх перечисленных выше философов не был равным ему по силе мыслей. Духовный поток, который они носили внутри, уничтожил их из-за отсутствия сверхъестественной самореализации, сосредоточенной на трансцендентности; так, во всяком случае, считал Эвола. Третьим был Отто Вейнингер (1880-1903). Он жил в Вене, происходил из еврейской семьи и повлиял на Эволу больше всех тех, о ком мы говорили прежде. Культура fin-de-siecle[23] – причём не только в немецкоязычном регионе – носила след его воздействия. Уже в 1912 году появился первый перевод на итальянский язык главной работы Вейнингера Пол и характер и произвёл фурор, особенно в кругах, связанных с Папини. Сам Папини издал выдержки из этой книги и яростно обрушился на еврейство в собственном произведении Гог , следуя за ходом мысли Вейнингера, которая не могла не произвести впечатление на Эволу. В 1956 крупное итальянское издательство заказало Эволе новый перевод Пола и характера, чтобы исправить ошибки старого издания и добавить к работе Вейнингера критический и библиографический материал. Подробные сведения об этом можно найти в интересной книге Альберто Кавальона Отто Вейнингер в Италии.[24]
Влияние Вейнингера на Эволу простирается от этики до отношения к женщинам и от его мыслей о государственности до позиции относительно иудаизма и расовых вопросов. Поздняя работа Эволы Метафизика пола[25] задумывалась изначально как предисловие к Полу и характеру и его коррекция, но впоследствии разрослась настолько, что по праву стала отдельной книгой.
Ниже мы перечислим некоторые мысли из основного сочинения Вейнингера, которые цитируем из венского издания 1904 года.[26]
«Правдивость, чистота, верность, честность по отношению к самому себе – такова единственно мыслимая этика».[27]
Эта мысль вполне могла бы быть высказыванием самого Эволы. Прибавьте к этому эпиграмму Хеббеля, которую цитирует Вейнингер (Отто Браун также интенсивно изучал этого драматурга):
«За что вы больше платите, за ложь или за правду?
За первое вы платите самому себе, за второе, в худшем случае, своему счастью».
Далее:
«Человек одинок в космосе и пребывает в вечном, бескрайнем одиночестве. Единственная его цель – это он сам; нет такой вещи, ради которой он живёт. Он находится далеко от желания быть рабом, от способности быть рабом, от необходимости быть рабом: глубоко под ним исчезло человеческое общество, изжилась социальная этика. Человек – один, один.
Но лишь теперь он – совершенно один, и поэтому имеет закон в себе, поэтому он и есть закон, а не случайное желание. И он требует от самого себя соблюдения этого внутреннего закона… Ничего нет над ним, одиноким, совершенно одиноким. Но он должен подчиниться безжалостному категорическому императиву внутри, не допускающему никаких сделок с собой. Он взывает к Спасению…»[28]
Также мы предлагаем вам ознакомиться с абзацем из главы Проблема «Я» и гениальность. Он посвящён отрывку из Шеллинга, который Вейнингер слово в слово цитирует. Эвола тщательно изучал немецкий романтизм и Шеллинга в частности. Его определение Традиции обнаруживает, в дополнение к влиянию Генона, и влияние Шеллинга (смотрите моё предисловие к Герметической традиции).[29]
«Все мы обладаем тайной, замечательной способностью уходить от превратностей времени в наше сокровенное «я», лишённое всех внешних воздействий, и там, в форме неизменности, созерцать в самих себе вечное. Это созерцание является глубочайшим и уникальнейшим опытом, от которого зависит всё, что мы знаем и предполагаем о сверхъестественном мире. Только такое созерцание убеждает нас в том, что нечто есть, тогда как всё остальное, к чему мы применяем этот термин, лишь кажется существующим. Оно отличается от любого иного чувственного созерцания тем, что его источником может быть только свобода; оно чуждо и инородно по отношению ко всем тем, чьей свободы, стеснённой переполняющей властью объектов, едва ли достаточно, чтобы породить сознание… В момент такого созерцания время и длительность для нас рассеиваются: не мы находимся во времени, но скорее время, или, вернее, чистая абсолютная вечность пребывает в нас».
Ещё одно место в той же главе:
«Тем не менее, явление Я суть корень всех мировоззрений».[30]
Или так:
«Поэтому нравственное деяние может заключаться в действии, соответствующем некой идее».[31]
К досаде многих националистических групп, в чём мы убедимся ниже, Эвола говорит: «Идея – наше отечество».
Другая цитата из этой главы книги Вейнингера:
«Человек становится гением через высший акт воли, следующий за утверждением целой вселенной внутри себя».[32]
Постоянное обращение Эволы к мужественности в качестве категории, в противоположность маскулинности, конечно, также можно приписать воздействию Вейнингера. В своей книге Юлиус Эвола. Личность и творчество[33] Адриано Ромуальди называет Вейнингера «создателем идеи мужественности как метафизической сущности».[34] В данном контексте практически излишне упоминать о том, насколько позиция Эволы к женщине – в качестве метафизической противоположности мужчины, а также в политическом смысле – близка воззрениям на этот счёт Вейнингера, ибо это более чем очевидно. Но Эвола был не единственным, кто считал Пол и характер эпохальной работой. Например, Август Стриндберг 1 июля 1903 года написал Вейнингеру такие слова:
«Увидеть наконец-то проблему женщины разрешённой – это облегчение для меня…»
В другом письме, к Артуру Герберу, он говорит:
«Написанное Вейнингером не является мнениями, это – открытия! Вейнингер был первооткрывателем» (процитировано в предисловии ко второму изданию Пола и характера).
Среди прочих личностей, находившихся под влиянием Вейнингера, были Альфред Кубин, Людвиг Витгенштейн, Франц Кафка, Роберт Музиль, Георг Тракль, Арнольд Шёнберг и Томас Бернхард.
Кроме того, без Вейнингера было бы затруднительно понять взгляды Эволы на евреев (которые мы подробно рассмотрим позже). Иллюстрацией этого будут два категорических пассажа из Пола и характера, суть которых то и дело создаёт фундамент для собственных высказываний Эволы. Однако они связаны не с вековыми предрассудками, жертвой коих становятся и Вейнингер (несмотря на своё происхождение), и Эвола, а с «метафизическими категориями».
«Но сначала я хочу дать точное определение тому, что я подразумеваю под еврейскостью. Она не имеет отношение к расе или людям, и меньше всего – к какому-либо узаконенному вероисповеданию. Еврейскость следует определять как духовное положение, психическую конституцию, каковая является возможностью для всех людей, но обрела свою самую грандиозную реализацию в историческом еврействе. Ничто не доказывает достоверность этого утверждения лучше, чем антисемитизм. Самые настоящие, наиболее арийские из арийцев, уверенные в своей арийскости, не бывают антисемитами. Они не могут даже понять враждебный антисемитизм… с другой стороны, в агрессивных антисемитах всегда можно обнаружить определённые еврейские черты…
Для него невозможно существовать каким бы то ни было иным образом. Подобно тому, как мы любим в других только те черты, к коим искренне стремимся сами, хотя никогда не сможем этого добиться, мы ненавидим в других только то, что никогда не хотели бы узреть в себе, но что отчасти нам присуще. Люди не могут ненавидеть то, с чем у них нет ничего общего…»[35]
И далее:
«Действительно, когда я говорю о еврее, то никогда не подразумеваю отдельного человека или группу людей, но имею в виду человека вообще, то, насколько он разделяет платоновскую идею еврейскости. Определить смысл этой идеи является единственным моим намерением».[36]
Расовые идеи Эволы решительно отмечены этими воззрениями, отсюда следует его неодобрительное отношение к Ваше де Лапужу, Гобино и Чемберлену, то есть к тем людям, которые известны в качестве отцов современного расизма.
В книге Эволы Люди и руины явно отрицательная характеристика вождя, отождествляющегося со своим народом, который подстрекает его на свершение «великих» деяний (наподобие Наполеона, а также, конечно, Муссолини и Гитлера), опять же отсылает к творчеству Вейнингера. Последний сравнивает этих народных лидеров и трибунов с собственной классификацией проституции. Выдержка из Пола и характера проиллюстрирует это:
«Ведь великий политик не только спекулянт и миллиардер, он ещё и уличный певец; он не только великий шахматист, но и великий актёр, не только деспот, но также подхалим; он не только проституирует других, но и сам является великой проституткой. Не существует такого политика, такого полководца, который бы никогда не «склонялся». В конце концов, его падения известны – это его половые акты. Место настоящего трибуна – в трущобах. Взаимодополняющие отношения с чернью являются неотъемлемой частью склада личности политика. Фактически, он может лишь использовать толпу; с прочими людьми, с личностями, он скор на расправу, если, конечно, глуп, или, если он так же сообразителен как Наполеон, то он лицемерит, дабы сделать их безопасными для себя».
Данные сентенции грохочут, словно тяжёлые удары молота; они высказаны в той догматической манере, на которую, по сути, способна лишь молодёжь (Вейнингер написал это, когда ему едва исполнилось двадцать лет). Эти слова, должно быть, очаровали Эволу, находившегося в поисках Абсолюта.
Фактор, оказавшийся решающим для враждебного отношения Эволы к евреям (в идеальном смысле, о коем упоминалось выше), – это постулируемая Венйнингером и самим Эволой (и, безусловно, его последователями) идентификация современности с еврейским духом. Вейнингер пишет:
«Дух современной эпохи – еврейский, с какой бы точки зрения мы его не рассматривали».[37]
Затем он добавляет:
«Наше время не только наиболее еврейское, но к тому же и самое женоподобное. Время, в котором искусства суть только тряпка для утирания его прихотей, оно приписывает художественный порыв животным игрищам.[38] Это время самого легковерного анархизма; время, в котором у государства и правосудия нет смысла; время половой этики, время наиболее поверхностного из всех исторических методов (исторический материализм), время капитализма и марксизма; время, для которого история, жизнь и наука сводятся к экономике и технологии».
Именно против этой современности Эвола резко выступал с юных лет и даже метафорически сравнивал ее с метафизическим «злом». Находясь под влиянием такого метода критики современности, он, тем не менее, боролся с ней (и соответствующей чертой собственного характера) и видел в этом оправдание своего неприятия к евреям.
Мы завершаем раздел о Вейнингере ремаркой крупного сексолога Вильгельма Штекеля. В журнале Весы[39] он пишет о Вейнингере следующее:
«Итак, не следует осуждать гениальность, даже когда она демонстрирует патологические черты, ведь мы должны отдать предпочтение болезненному гению, а не здравой инертности» (цит. по книге Эмиля Лука Отто Вейнингер. Его творчество и его личность).[40]
О влиянии идей Фихте (Эвола неоднократно приводит отрывки из его Нравоучения), Оскара Уайльда и Габриеле д'Аннунцио можно упомянуть лишь мимоходом. Более пристальное внимание следует уделить Платону, Ницше, Шпенглеру и Гюставу Лебону.
Сначала позвольте нам обратиться к Платону, на которого в своих философских работах, а также в эссе Самозащита, ссылается Эвола. Диалог Платона Государство является важнейшей политической книгой Запада. Нужно отметить, что Платон говорит в нём о свободе, образовании, равенстве[41] и о тех, кто
«всегда склоняют головы к земле, словно скот. За пиршественными столами они объедаются, жиреют и совокупляются. Дабы заполучить всё это в свои руки, они бодаются железными рогами и лягаются копытами, убивая друг друга. Они ненасытны, ибо не наполняют ничем подлинным свои истинные и воздержанные органы».[42]
Антидемократическая традиция, к каковой принадлежал Эвола, немыслима без Платона (смотрите работу Карла Р. Поппера Открытое общество и его враги).
Затем мы обращаемся к Ницше, «землетрясению эпохи», как назвал его Готфрид Бенн. Даже при поверхностном изучении нельзя не заметить сходство Эволы с данным мыслителем. Признаками этого являются, с одной стороны, борьба против христианства, буржуазии и господствующими моральными предрассудками, с другой – склонность ко всему грандиозному, к тому, что превосходит человека, к жестокости, безразличию к самому себе и к язвительному языку, не допускающему никаких уступок. Для доказательства мы вновь предлагаем некоторые отрывки, первым из которых будет цитата из книги Ницше По ту сторону добра и зла (раздел 9, «Что благородно?»):
«Всякое величие типа «человек» было до сих пор – и будет таковым всегда – делом аристократического общества, того общества, которое верит в длинную шкалу рангов и ценностных различий между людьми… Без пафоса дистанции, развивающегося из воплощённых различий сословий, из привычки правящей касты смотреть испытующе и свысока на подчинённых, кои являются её орудиями… иной, более таинственный пафос мог бы также не развиться – стремление к увеличению дистанции в самой душе, образование ещё более возвышенных, более редкостных, более отдалённых, более напряжённых и исчерпывающих состояний; словом, не могло бы иметь место именно величие типа «человек», непрерывное «самопреодоление человека», если употреблять нравственную формулу в сверхнравственном смысле…»[43]
«В хорошей и здоровой аристократии существенно то, что она ощущает себя не функцией (монархии или общества), а их смыслом и высшим оправданием – поэтому она с чистой совестью принимает жертвы огромного количества людей, которые должны угнетаться ради неё и быть принижены до степени людей неполноценных, превращены в рабов и орудия. Её фундаментальная вера должна заключаться в том, что общество существует не для общества, но лишь как основание и помост, на коем избранные существа будут способны выполнить свою высшую задачу и, в целом, возвыситься до высшего бытия».[44]
«Обозревая множество утончённых и грубых моральных качеств, господствовавших или до сих пор господствующих на земле, я обнаруживал определённое совместное повторение и взаимную связь тех и других – пока предо мной не проявились два основных нравственных типа и одно главное различие между ними. Даже в рамках одного человека, одной души есть мораль господ и мораль рабов – спешу добавить, что во всех высших и составных культурах очевидны попытки их примирения, ещё более часто можно наблюдать их взаимопроникновение и взаимное непонимание при нахождении в непосредственной близости… Когда именно правители определяют понятие «хорошего», то возвышенные, умиротворённые состояния души являют собой отличительные черты ранга. Человек благородный отделяет от себя тех, кто выражает собой нечто противоположное таким возвышенным горделивым состояниям: он презирает этих существ. Следует заметить, что в морали первого типа антитеза «хорошего» и «плохого» означает то же самое, что противопоставление «благородного» и «презренного» – антитеза «добрый» и «злой» имеет иное происхождение. Презирают людей собачьей породы – трусливого, робкого, мелочного, думающего только о выгоде, а также недоверчивого, с его ограниченностью, унижающегося, сносящего дурное обхождение, раболепного льстеца, но прежде всего лжеца: все аристократы убеждены в лживости простого народа. «Мы, правдивые!» – так говорила о себе знать в Древней Греции… Человек благородного типа чувствует себя мерилом ценностей, ему не требуется одобрение… Такая мораль есть самопрославление. На первом плане мы видим ощущение полноты, бьющей через край силы, счастье высокого напряжения, осознание богатства, готового отдавать и дарить: знатный человек помогает неудачнику, но не (или почти не) из жалости, а больше из побуждения, вызванного избытком силы. Благородный человек чтит в себе могущественного человека, и, кроме того, человека, властвующего над самим собой, понимающего как говорить и как безмолвствовать, охотно проявляющего суровость и строгость по отношению к себе и чтящего всё суровое и строгое… вера в самого себя, гордость самим собой, глубокая враждебность и ирония к «бескорыстности» несомненно так же принадлежит к морали знатных, как умеренное презрение и осмотрительность по отношению к состраданию и «сердечной теплоте». – Именно сильные умеют чтить, это их искусство, их создание. Глубокое уважение к старости и традиционным… верованиям и предрассудкам, защищающим предков и выступающим против потомков, характерно для морали сильных; и напротив, когда сторонники «современных идей» почти инстинктивно верят в «прогресс» и «будущее», демонстрируя утрату уважения к древности, это в достаточной степени свидетельствует о неблагородном происхождении таких взглядов».[45]
«Мы, люди иной веры – мы, для кого демократическое движение суть не только форма упадка политической организации, но и форма упадка человека, то есть его измельчание, в ходе становления посредственным и утрачивания собственной ценности – на что нам возлагать свои надежды? – На новых философов, у нас нет другого выбора; на сильных духом и достаточно незаурядных, чтобы начать противоположную оценку вещей и переоценить, опрокинуть «вечные ценности»… чтобы положить конец тому ужасающему господству случайности и неразумия, которое до сих пор называли «историей», – неразумие «большинства» есть лишь её последняя форма: для этого когда-нибудь понадобится новый род философов и повелителей, перед лицом которых, возможно, покажутся бледными и незначительными все те существовавшие на земле скрытые, грозные и благосклонные умы. Образы таких вождей предстают перед нами» (раздел 5, «К естественной истории морали»).[46]
Из Человеческого, слишком человеческого (книга 1, афоризм 451, «Правосудие как партийная приманка»):
«Требование равенства прав, за которое ратуют социалисты из угнетённой касты, проистекает отнюдь не из справедливости, а из алчности. – Когда животному раз за разом показывают кровавые куски мяса, а затем прячут, то оно, в конце концов, начинает реветь: вы полагаете, будто этот рёв и есть справедливость?»
Относительно презрения Эволы к «всеобщему равенству»:
«Неравенство прав является предпосылкой самого существования каких-либо прав. Ничего дурного нет в неравных правах, неоправданно притязание на равные права… Что есть зло? … Всё, что происходит из слабости, зависти и мести» (Антихрист, афоризм 57).
Относительно страстных доводов Эволы против христианства:
«Существуют все основания сравнить христианина и анархиста, поскольку внутреннее побуждение ведёт обоих к разрушению… Христианин и анархист – оба декаденты, оба действуют только ради разложения, отравления, деградации и высасывания крови. У обоих есть инстинкт смертельной ненависти ко всему, что возвышается, что велико, что длится и обещает жизни будущность… Христианство было вампиром Imperium Romanum [47]…» [48]
Эти отрывки должны предоставить всё необходимое для понимания. Конечно, стоит подчеркнуть, что Эвола, как бы он ни ценил Ницше, всегда предостерегал от ницшеанской гордыни «мировоззрения» в её чисто материалистическом смысле (смотрите предисловие к Восстанию против современного мира).[49] Влияние Ницше было сильным, но не следует его переоценивать, поскольку Ницше никогда не упоминает понятие «трансцендентность», которое было настолько важным для Эволы.
В то же время мы направляем взоры на Освальда Шпенглера и его столь важное для истории культуры произведение Закат Европы. Эвола перевёл эту книгу на итальянский язык и написал к ней критическое вступление. Особенно он критиковал зависимость Шпенглера от природных принципов и отсутствие принципов трансцендентных (смотрите очерк Шпенглер и «Закат Европы»).[50] У Шпенглера такая фундаментально пессимистическая перспектива, с коей мы уже столкнулись у Ницше, фигурирующая и у большинства «философов кризиса» вплоть до Ортеги-и-Гассета, находит своё самое убедительное и ясно сформулированное выражение. После чтения его труда, если не раньше, Эвола наконец убедился в том, что западная цивилизация обречена. По Шпенглеру – и это очень важно – экономика, одерживающая верх в культуре, являет собой верный признак краха.
Формирование убеждения Эволы в необходимости нового начала, а отсюда следует его условная поддержка фашизма и, позже, преодоление этого мира через «Традицию», обязано данной философии упадка.
Но в работе Шпенглера присутствуют идеи Ницше, например в следующем отрывке, определяющим различие между «деянием» и «работой», кое также является решающим и для Эволы:
«То же самое соотношение существует между нравственным пылом мастеров великого барокко (Шекспир, Бах, Кант, Гёте), отважной волей к внутреннему мастерству, овладению естественными вещами, которые ощущаются где-то далеко внизу, и современной волей Европы к внешнему их очищению от этого (в форме государственных постановлений, гуманистических идеалов, всеобщего мира, благополучия большинства) ввиду того, что человек осознаёт себя на уровне этих вещей. Кроме того, такова манифестация воли к власти в противоположность классическому терпению неизбежного, что также демонстрирует страсть к вечности и тоску по ней, но фундаментальная разница между материальной и метафизической шкалой достижений продолжает иметь место. Последней недостаёт глубины, недостаёт того, что некогда люди называли Богом. Универсальное фаустовское чувство деяния, которое… было активным в каждом великом человеке, редуцировалось до философии работы. Нападает или защищает работу подобная философия, это не затрагивает её подлинную ценность. Культурное представление о деянии и цивилизованное представление о работе соотносятся также как Прометей Эсхила и Диоген. Первый страдает и терпит, второй – лентяй. Галилео, Кеплер и Ньютон совершили научные деяния, а современный физик занимается научной работой. И вопреки всем возвышенным словам, от Шопенгауэра до Шоу, именно плебейские нормы повседневной жизни и «человеческий здравый смысл» являются фундаментом для всех представлений и дискуссий о жизни».[51]
И вновь на ту же самую тему:
«На пути от Ньютону к Фарадею, или от Беркли до Милля, произошло вытеснение религиозного представления о деянии атеистическим представлением о работе. Во взглядах на природу Бруно, Ньютона и Гёте в деяниях проявлялось нечто божественное; в мировоззрении современных физиков природа занимается работой».[52]
Несколько слов Шпенглера, которые Эвола мог бы дословно повторить в Людях и руинах:
«Государство есть внутренняя форма, форма нации».[53]
«Именно это превратило фаустовского человека в раба собственного творения. Множество несчастий и каркас жизненного уровня вызваны механизмом, нацеленным на отсутствие покоя и возвращения».[54]
Однако атака денег на духовное могущество приняла такие же титанические пропорции. Даже промышленность связана со своим местоположением и источниками ресурсов, связана с почвой, как и крестьянство. Абсолютно свободны лишь финансовые операции, совершенно невосприимчивые к нападению. В 1789 году к власти пришли банки и, следовательно, фондовые биржи, питающие кредитные потребности промышленности, которая выросла до чудовищных размеров. Сегодня они, а также деньги, хотят быть единственной силой, господствующей во всех цивилизациях».[55]
Подобно Эволе, Шпенглер полагает, что «самодержавие проистекает из демократии».[56] В другой своей книге Годы решений, к итальянскому изданию которой Эвола снова написал предисловие, Шпенглер говорит об «утилитарной морали рабских душ»[57] и «прусском стиле», коему Эвола даёт высокую оценку в Людях и руинах и который состоит в «аристократическом упорядочении жизни в соответствии с уровнем достижений» и из «превосходства высокой политики над экономикой и подчинения последней сильному государству».[58]
Эти идеи приводят нас к Гюставу Лебону (1841-1931) и его работе Психология толп, которую оценили не только Парето, Фрейд, Муссолини и де Голль, но даже Хоркхаймер и Адорно. Эвола искал и, несомненно, нашёл подтверждение своего недоверия к демократии в книге Лебона. Строго говоря, вера в демократию должна сочетаться с радикальным оптимизмом, с верой в добрую суть человека. В политическом смысле Эвола был пессимистом – хотя и не только от усвоения воззрений Шпенглера – и поэтому с трудом воспринимал демократические идеи. Он был убеждён в неспособности масс следовать высшим идеалам, ведь чернь всегда идёт за вождём, за тем, кто в данное время является сильнейшим, независимо от проповедуемых им идей. Вождь должен очаровывать толпу. Эвола опасается того, что Лебон называл «женским характером» масс. Для Лебона также характерно неприятие христианства, поскольку по крайней мере во время его зарождения оно было едино с духом толп.
И вновь ряд цитат, демонстрирующих влияние Лебона:
«Массы обнаруживают покорное уважение к силе и в крайне малой степени увлечены добротой, являющейся для них едва ли чем-то большим, нежели формой слабости. Симпатии толп на стороне угнетающих их тиранов, а не на стороне добродушных хозяев. Первым они всегда воздвигают огромные статуи. Ежели они охотно растаптывают деспота, коего лишили власти, то оттого, что, утратив свою силу, он обрёл место среди слабых, которых презирают и вовсе не боятся. Героический тип, любезный толпам, всегда будет похож на Цезаря. Его знаки отличия привлекают их, его власть внушает им уважение, а меч его вселяет в них страх… Если власть не будет постоянно подкрепляться силой, толпа, всегда покорная и скрывающая собственные крайние настроения, поочерёдно переходит от анархии к рабству и от рабства к анархии».[59]
«Идеи доступны толпам только в самой простой их форме и должны часто подвергаться самым основательным трансформациям, дабы стать популярными. Особенно, имея дело с довольно высокими философскими или научными идеями, мы видим, насколько далеко заводят эти модификации, в коих они нуждаются для снижения своего уровня до умственных способностей масс».[60]
«Однако, несмотря на безумность желаний толп, они не долговечны. Массы так же неспособны к проявлению воли, как неспособны они мыслить в течение какого-либо времени… Повсюду толпы отличаются женскими чертами, но латинская чернь – самая женственная из всех».[61]
Лебон утверждает:
«В этом вопросе, как и во многих других, демократические идеи противоречат результатам психологии и непосредственному опыту».
Затем он продолжает объяснять, что человека нельзя обучать посредством образования. И последний отрывок:
«Что касается человеческих толп, видную роль в них занимает повелитель… Его воля суть центр, вокруг которого группируются и обретают свой облик мнения масс… Толпа – это скопище рабов, неспособных без хозяина ни на что».[62]
В нескольких словах нам следует упомянуть Иоганна Якоба Бахофена, который недавно вновь стал пользоваться уважением, притом, что его идеи Эвола, вероятно, воспринял не сразу. Конечно, его считают одним из популяризаторов понятия «гинекократия» (правление женщин) в научном мире. Именно благодаря отождествлению Бахофена эпохи женского господства с эпохой земных, «хтонических» божеств, была создана модель, предполагавшая в качестве своего противоположного полюса модель солярную, олимпийскую и мужественную, кою целиком поддержал Эвола. Поэтому Бахофену можно приписать создание той идеи об «олимпийской мужественности», которая является одной из основ книги Восстание против современного мира. Позднее Эвола перевёл избранные главы работы Бахофена на итальянский язык, снабдив их предисловием и примечаниями (Матери и олимпийская мужественность;[63] этот перевод не настолько же точен, как переведённые Эволой произведения Шпенглера и Вейнингера).
Выше мы обсудили самых значительных «светских» философов, которым Эвола явно многим обязан. Но есть существенный элемент, отсутствующий у всех этих авторов: Трансцендентное. Всё, что сказали данные люди, может быть уместным, но оно не имеет никакого смысла в мировоззрении Эволы и других традиционалистов, если не возвышено до трансцендентности и не основывается на ней. Такие взгляды становятся действенными только при рассмотрении их на фоне высшей, неподвластной времени сферы.
Возможно, первым мыслителем, открывшим Эволе это более глубокое знание, был Майстер Экхарт, с трудами которого его познакомил Папини. Майстер Экхарт и Ян Ван Рёйсбрук упомянуты в книге Эволы Абстрактное искусство.[64] Весьма вероятно, что тогда же он приступил к изучению буддизма, даосизма и индуизма. Как уже было сказано, один из разделов буддистского Палийского канона помешал Эволе покончить с собой.
Поэтому мы должны понять, в какой мере религиозные и мистические сочинения служат дополнением указанным выше философам, или вернее, располагают их во вневременной структуре так, что многие пассажи, в коих улавливается «мировоззрение», одухотворяются и наделяются иным сущностным смыслом.
Сначала обратимся к Майстеру Экхарту. Эвола рано овладел несколькими иностранными языками: латынью, древнегреческим и, главным образом, французским (его поэзия, о которой мы поговорим ниже, была написана на этом языке) и немецким. То есть, он читал Майстера Экхарта в оригинале. Из записей Эволы нам известно, что он использовал издание книги Проповеди и рассуждения под редакцией Э.Буттнера. Важность влияния этой работы нельзя недооценивать: Эвола всю жизнь цитировал Экхарта с величайшим уважением. Представление Эволы о свободе, его «действие, не зависящее от успеха или провала» и упоминавшееся выше отвращение к сентиментальности в значительной степени восходит к трудам этого теолога и мистика. Например, Эвола приводит следующие слова Майстера Экхарта на немецком языке в своей книге Очерки о магическом идеализме:[65]
«Из этой сокровеннейшей глубины [где жизнь существует ради себя][66] должен ты творить все, что творишь, не спрашивая «зачем». Я решительно утверждаю: пока ты делаешь что-нибудь ради небес, ради Бога или ради своего спасения, то есть ради чего-нибудь извне, ты воистину совсем не прав. Если спросить правдивого человека, такого, который действует из своей собственной глубины: «зачем делаешь свое дело?» – и если он отвечает честно, он не скажет ничего иного, кроме того, что «я делаю, потому что делаю!»
Разумеется, эта мысль близка даосизму и дзен-буддизму. Но об этом позже.
Черты, обнаруживающиеся в учении Майстера Экхарта, самые ярые критики Эволы рассматривают как эгоистическую крайность, чрезмерное возвеличивание Сверхчеловека и одержимость им. Действительно, Эвола считает Я (конечно, это не повседневное «я» или, выражаясь языком графа Дюркгейма, «земное я») абсолютным. Позвольте процитировать Экхарта:
«Бытие есть Бог… Бог тождественен существам. Если я способен познать Бога непосредственно, то должен стать Им, а Он – мною, чистым и простым… всецело одним, чтобы этот Он и это «я» стали единым и пребывали таковыми, вечно существуя и действуя в такой форме» (Немецкие проповеди и рассуждения).[67]
При этом его максима о «действии без вопрошания «зачем?» предвосхищает концепцию безграничной свободы Эволы. До тех пор, пока кто-то действует из внутреннего побуждения, являющегося реакцией на некий изъян или из-за притягательности какой-либо идеи – неважно, «материальной» или «духовной» – он продолжает пребывать в «рабстве». Такое важное для Эволы понятие «могущества» также исходит из этого наставления. Абсолютное Я обладает абсолютной властью, даже если оно не использует её. Конечно, концепция могущества через перекрёстные ссылки ведёт к Тантре, с коей Эвола столкнулся довольно рано (см. его работу Человек как могущество).[68] Основными источниками, по которым он изучал Тантру, были переводы сэра Джона Вудрофа (Артур Авалон). Эвола знал его лично, и поэтому некоторые переводы Вудрофа появились на итальянском языке прежде, чем были опубликованы на английском (один такой пример содержится в книге Эволы и группы УР Введение в магию).[69]
Эволу постоянно обвиняли в «высокомерии», связанном с вопросами духа, что свойственно и Майстеру Экхарту, например, когда тот пишет:
«Грубые душой люди должны просто верить в то, о чём просвещённые знают».[70]
И другое место о действии без ожидания успеха, одобрения или неприятия других людей:
«Он тот, кто каждому воздаёт должное».[71]
И далее:
«… но для тех, кто всё принимает от Бога, оно равно, каким бы ни было – великое или малое, дорогое или нет – совершенно одинаковое, не меньшее или большее; для них одно подобно другому».[72]
Такой взгляд предполагает отделение от мира и, особенно, от себя («Вся любовь в мире этом зиждется на себялюбии. Если бы ты отказался от него, то покинул бы и мир»)[73] и должен обязательно повлечь отделение от понятия времени, обращение к надвременному или, иными словами, «вечному». Вечность в этом смысле есть не безграничное время, но нечто вневременное, сфера за пределами времени, где до и после сливаются в абсолютное настоящее. Согласно Эволе, именно в этой безвременности «действует» Традиция. Подобное состояние – «самое подлинное во всём бытии, самое реальное во всей реальности, самое достоверное во всей достоверности», и, несмотря на то, что мы не можем понять его с помощью интеллекта, оно являет собой некое «пространство», которое может на нас влиять.
Стихотворение Генри Воэна (цитируется в книге Д.Т. Судзуки Христианский и буддистский мистицизм)[74] может описать его на эмоциональном уровне:
Недавно ночью я узрел Вечность,
Похожую на великое кольцо из чистого и бесконечного света,
Совершенно спокойное в своём великолепии,
И свод Времени под ним, в часах, днях, годах,
Движимый сферами,
Словно передвигалась огромная тень, в которую мир
И вся его свита были заброшены.
Майстер Экхарт пишет следующее по поводу данного понятия:
«Ибо мгновение, в которое Бог создал первых людей, и мгновение, в которое исчезнет последний человек, и мгновение, в которое я сейчас здесь говорю, в Боге равны».[75]
Тяга Эволы к трансцендентности и высшим пределам (см. предисловие к Восстанию против современного мира, в котором мы более подробно останавливаемся на этом аспекте), находит своё глубоко прочувствованное обоснование у Майстера Экхарта. Убеждения Эволы также усиливали и подтверждали другие источники, особенно даосизм, основной текст коего (Лао-цзы, Дао дэ цзин) Эвола перевёл на итальянский язык дважды, в 1923 и 1959. Несколько выдержек из данного произведения будут свидетельствовать о том, до какой степени эти эзотерические истины повлияли на идеи Эволы, в том числе политические, и упрочнили их.
В Очерках о магическом идеализме[76] Эвола дословно повторяет этот отрывок, ссылаясь на него как на принцип правильного поведения:
Мудрый человек мудр, ибо стоя позади, оказывается впереди всех,
Ибо он всё отдаёт и потому всё обретает,
Ибо он не заботится о себе, и тем самым сохраняет себя.
Так происходит,
Потому что, пренебрегая своим «я»,
Он достигает самоосуществления.[77]
Здесь подразумевается распространённое в даосизме понятие wei wu wei – (субтильное) действие без действия в обычном смысле слова. Другие цитаты:
Кормить и оберегать и всё же не привязываться,
Создавать и всё же не хранить и не пользоваться,
Вести и всё же не считать себя за самого старшего.
Вот какова добродетель невозмутимого духа.[78]
Почести и бесчестья одинаково полны страдания.
Достигни славы, и ты будешь бояться её потерять.
Утрать славу, и позор будет вселять в тебя ужас.
И то, и другое сопровождаются страхом.
И то, и другое суть источники страдания.[79]
Поэтому мудрец стоит на якоре внутренней безопасности и хранит его тяжесть.
Он пребывает в спокойствии, даже когда его соблазняют слава и богатство.
Ведь тот, кто отказывается от внутренней безопасности,
Становится невесомым и неуверенным.
Невесомый становится беспечным и беспокойным,
Над неуверенным одерживают победу и лишают силы.[80]
А этот отрывок важен в политическом смысле для понимания позиции традиционного монарха. Эвола неоднократно критиковал фашизм и национал-социализм за непонимание следующей мысли:
Завоевать империю силой и овладеть ею
Есть путь, ведущий к поражению.
Империя подобна божественному сосуду,
Которым нельзя завладеть и на который нельзя воздействовать.
Тот, кто желает познать его, не понимает его.
Тот, кто желает взять его, теряет его.
Полагая, будто продвигается, он отстаёт.
Полагая, будто прибывает, он убывает.
Считая себя сильным, он показывает свою слабость.
Считая себя выше всех, он терпит крах.[81]
Основная идея для понимания его концепции могущества:
Знающий других – умён.
Знающий самого себя – просвещён.
Побеждающий других – силён.
Побеждающий самого себя – могущественен.[82]
О благородстве мудрого:
Благородный объемлет всё и его не волнуют ни жизнь, ни ненависть, ни приобретение, ни потеря, ни похвальба, ни унижение. В этом его благородство.[83]
Такая внутренняя позиция просветлённого – как цель – обнаруживается во всех творческих периодах Эволы, от философского до магического, от политического до культурно-исторического. Вновь следует подчеркнуть, что политические работы Эволы вообще невозможно понять, не принимая её в расчёт, и что все, читающие их, обречены на неверное истолкование.
Наконец, мы подходим к индуизму и одному из основных его текстов, а именно Бхагавад-гите, высказывания из которой усиливали воинские (кшатрийские) склонности Эволы и предоставляли им необходимый метафизический фон. И вновь избранные отрывки:
Тот, кто черпает наслаждение только в себе,
Кто удовлетворён только в себе,
Кто довольствуется собой,
Для того не существует нужды в действии.
У него вообще нет цели ни в деянии, ни в недеянии,
И нет цели, зависящей от каких-либо существ.[84]
В каждом чувстве пребывает
Влечение и отвращение к объектам чувств.
Пусть никто не попадает под их власть,
Ибо они его враги.[85]
Одинаково относящийся к чести и бесчестью,
Бесстрастный к другу и к врагу,
Отрешившийся от всех свершений –
О таком говорят, что он поднялся над гунами [качествами].[86]
Действие, которым управляют, действие, свободное от привязанности,
Выполняемое без любви и без ненависти,
Без желания плодов,
Связано с гуной саттвы [заполнено бытием].
Но действие, выполняемое с желанием исполнения желаний,
Из эгоизма или с большим усилием,
Считается связанным с гуной раджас [заполнено страстью].[87]
Сосредоточься на йоге, совершай деяния,
Отбросив привязанности, Арджуна.
Стань безразличным к успеху или неудаче.
Такая уравновешенность называется йогой [реализацией].
Воистину действие ниже
Йоги интуиции, Завоеватель Богатств.
Ищи прибежище в интуитивной решимости!
Презренны стремящиеся к плодам своих действий.
Тот, чья интуитивная решимость дисциплинирована,
Уже в этом мире освобождается от хороших и плохих деяний…[88]
Свободный от эгоизма, насилия, тщеславия,
Желания, гнева и собственности,
Бескорыстный и умиротворённый,
Достоин слиться с Брахманом [божеством].[89]
Нелегко отстраниться от величия и трагизма Бхагавад-гиты, читая об ужасе воина Арджуны, стоящего на поле битвы и понимающего, что противостоящая армия состоит из друзей и родственников, которых он должен убить.
Ноги мои слабеют,
И рот мой высыхает,
И тело моё дрожит,
И волосы встают дыбом.
Из руки выпадает мой лук Гандива,
Кожа моя пылает,
Я неспособен оставаться самим собой
И, кажется, схожу с ума…[90]
Тогда Арджуна просит бога Кришну освободить его от воинских обязанностей, потому что он не желает сражаться в этой битве. Вот что Кришна отвечает ему:
Произнося премудрые речи,
Ты скорбишь о том, о чём не стоит скорбеть.
Пандиты [мудрецы] не скорбят
Ни о живых, ни о мёртвых.[91]
Эти тела – обители вечной души [т.е. Брахмана],
Неразрушимой, неизмеримой.
Сказано, что тела преходящи.
Поэтому героически сражайся, Потомок Бхараты [Арджуна]![92]
Чей ум свободен от эгоизма,
Чей интеллект не запятнан,
Тот, даже убивая этих людей,
Не убивает и не скован [своими деяниями].[93]
Ощущая свой кастовый долг,
Ты не должен колебаться.
Воистину нет ничего лучше для кшатрия [человека воинской касты],
Чем праведная битва.
Счастливы кшатрии,
Когда им выпадает на долю такая битва,
Открывающая небесные врата.[94]
Учитывая склонности Эволы, эти слова упали на плодородную почву и взросли, когда он осознал, что внешнее поле битвы все учения о мудрости используют как символ внутреннего сражения с негативными свойствами самой личности, победить которые можно только таким способом, и что эта битва посредством самообладания может привести к «освобождению». Соответствующие пассажи в Коране и даже Библии, должно быть, укрепили воззрения Эволы (см. главу «Великая и малая священная война» в книге Восстание против современного мира).
Конечно, такие отрывки поднимают вопрос о том, какого этического и нравственного кодекса нужно придерживаться. Разумеется, что процитированные выше мысли с огромным трудом можно «встроить» в преобладающее ныне мировоззрение. Ещё труднее считать их «религиозными» заповедями. Лишь взгляд, направленный исключительно в сторону вечного, к коему наш человеческий мир не имеет отношения, делает возможным утверждение этих идей. Предпосылкой их будет непоколебимая уверенность в том, что на самом деле этот мир является Майей, иллюзией. В отношении нравственности и этики мы приведём слова одного даоса (к нему мы ещё вернёмся позднее), которые часто цитировал Эвола:
«Когда утрачен Путь [непосредственная связь с духовным принципом], остаётся достоинство [мужественность и честь]. Когда утрачено достоинство, остаётся этика. Когда утрачена этика, остаётся страсть к нравоучению. Мораль – овеществление этики, определяющее принцип упадка».
Говоря о духовной основе Эволы, нельзя не упомянуть его юношеские эксперименты с наркотиками (около 1917-1918 гг.), поскольку они привели его к осознанию практического подхода к эзотеризму, а также дали ему первый личный опыт трансцендентности. Наркотики внесли свой вклад в абсолютную и бескомпромиссную природу его идеи о свободе. Эвола никогда не повторял эти эксперименты, так как взял у наркотиков всё, что мог. Описывая их, он упоминает «категорическую, абсолютную, ошеломляющую достоверность» (см. его статью «Опыты. Закон существ» в книге Введение в магию).[95] Эвола определяет вызываемое наркотиками расширение сознания следующим образом:
«Когда я сравниваю его с моим предшествующим и привычным состоянием сознания, только один образ приходит мне на ум: самое ясное, осознанное состояние пробуждённости по сравнению с глубочайшим, самым гипнотическим и бездеятельным состоянием сна».
Многочисленные восхождения на горы также повлияли на формирование особого духовного мировоззрения Эволы, ведь он предпочитал посещать высокие альпийские пики, ледники и непроходимые места, где, в их уединённости, Эвола ощущал силу творения и мог соизмерить свой дух с этой силой. Восхождения не были для него ни спортом, ни романтикой: он рассматривал альпинизм как путь к своему Я. Следуя древним традициям, Эвола говорит о горе как о священной вершине, обители богов, посреднике между небом и землёй (Олимп, Меру, Кайлаш и т.д.). Восхождение на гору для него – это символ духовного восхождения к божественному, более чистому, более ясному и прозрачному царству. В книге Размышления на вершинах Эвола говорит о «трансформации переживания горы в способ бытия»:
«В таком случае можно сказать, что это сила тех, кто никогда не возвращается с вершин на равнины. Это сила тех, для кого больше нет выхода или обратного пути, потому что гора обретается в их духе, потому что символ стал реальностью…»
И далее:
«Гора связана с тем, что не имеет начала и конца, с тем, что стало неотделимым от духа завоеванием и, таким образом, стало частью того, что содержится всюду, что даёт новый смысл каждому действию, каждому опыту и каждой борьбе в повседневной жизни».[96]
«Гора учит молчанию… Она способствует упрощению и обращению твоего внимания вовнутрь».[97]
Эвола совершил некоторые трудные восхождения, например, по северному склону Восточного Лискама в 1927 году. Кроме того, он попросил, чтобы после его смерти урну с прахом поместили в ледниковую расселину на горе Монте-Роза (см. сообщение Ренато дель Понте в книге Мишеля Анжебера Юлиус Эвола. Поразительный визионер).[98] Эвола нашёл товарища по путешествиям в Доменико Рудатисе, числившимся среди лучших альпинистов этого века и, помимо прочих своих достижений, редактировавшим книгу (совместно с Райнхольдом Месснером и В.Варале) о шести степенях сложности в альпинизме. Позднее Эвола писал статьи о горах в его журнале.
ХУДОЖСТВЕННЫЕ ОПЫТЫ
Наряду с философскими влияниями (многие из которых останутся за рамками нашего очерка; одни из существенных – Сенека, Спиноза, Вико и французские персоналисты, главным образом Амлин и Ланьо), необходимо кратко упомянуть и художественные. Кратко, потому что их влияние на политические взгляды Эволы было вторичным. Примечательна лишь их радикальная природа. С другой стороны, влияние искусства на Эволу имеет специфическое значение, поскольку прослеживается с самой юности мыслителя.
Кроме Новалиса, у которого Эвола позаимствовал название для своей философской ориентации, «магического идеализма», укажем Мережковского, Малларме и Рембо, особенно Рембо, ибо он сражался со всеми нормами и бескомпромиссно отстаивал факел свободы. Мы уже говорили о футуризме и причинах, по которым Эвола покинул эти круги. Ещё более радикальным, а для Эволы и более важным, движением был дадаизм («Подлинный дадаизм выступает против дадаизма…»), с основателем которого, Тристаном Тцара, Эвола был лично знаком. Дадаизм воплощал собой мировоззрение, в котором желание тотальной свободы ниспровергало все логические, этические и эстетические категории. Дадаисты говорили о «строгой необходимости без дисциплины или нравственности», о «тождестве порядка и беспорядка, Я и не-Я, утверждения и отрицания». Они утверждали, что чистую индивидуальность можно обнаружить только в состоянии безумия, и искали «сфокусированную энергию; чистую, обнажённую, единственную силу и пустоту». Но, с другой стороны, сам Тцара говорил, что «дада – это несерьёзно…» Он всюду стремился внести «идиотию». Эвола был одним из первых итальянских философов, попытавшихся описать эти теории (книга Абстрактное искусство).[99] «Искусство – это эгоизм и свобода», утверждает он и добавляет:
«Я рассматриваю искусство как незаинтересованное творение, происходящее в высшем сознании индивидуума, и поэтому оно способно превзойти страсти и кристаллизации, основанные на заурядном опыте, и быть независимым от них».[100]
Уже здесь можно различить слова о поиске трансцендентности, предпринимаемом Эволой, о поиске внутреннего «превосходства», разрыве уровней и освобождении от мира. Так как дадаизм, в конечном счете, не смог ему этого дать, Эвола завершил данную фазу резко и радикально, несмотря на то, что дадаисты его признали. Он мог выставлять на их выставках свои картины, в коих находили значительное влияние снискавшей уважение «метафизической живописи» Джорджио де Кирико, а стихотворения Эволы печатали – рядом с сочинениями Андре Бретона, Арагона и Кокто – ведущие журналы современного искусства, такие как Dada и Bleu. После 1922 года, когда ему исполнилось двадцать четыре, Эвола не написал ни одного стихотворения и не рисовал картин более сорока лет. В этом он хотел следовать примеру Рембо.[101]
На этом мы заканчиваем перечисление художников и мыслителей, сыгравших значительную роль в становлении взглядов Эволы. Сразу становится понятно, что духовное и философское направление Эволы избирает совершенно иной курс в отличие от большинства сегодняшних интеллектуалов, чей путь проходит от Декарта к Гегелю, Марксу, Сартру и франфурктской школе. Курс Эволы был таков: Платон, Сенека, Спиноза, Вико, немецкий идеализм, де Бональд , де Местр (кто, подобно Монтескье, верил в то, что феодальный режим был самой совершенной системой управления, которая когда-либо существовала на земле, и убедил в этом – посредством своих произведений – не только Эволу, но даже Генона), Доносо Кортес, Ницше, Вейнингер, Шпенглер и Михельштедтер.
Естественно, мы сосредотачиваемся только на развитии политической мысли Эволы, и в результате имена таких важных философов (если не самых значительных из всех в жизни Эволы) как Артуро Регини и Рене Генон практически не упоминались. Мы установили суть политических воззрений Эволы: основная позиция к ведущему и ведомому, к аристократии и демократии, к духовно обоснованному господству, с одной стороны, и правительству, приспособленному для всеобщего благополучия – с другой. Эвола хотел выстроить единое, взаимосвязанное и поэтому неумолимое мировоззрение, кое включило бы все эти элементы и привело к целостности. На основаниях этой внутренней последовательности почти невозможно удалить один элемент и заменить его более «приемлемым». Одна вещь логически приводит к следующей, вынуждая либо принимать, либо отвергать это мировоззрение целиком. Оно неразделимо.
ФИЛОСОФСКИЙ ПЕРИОД
«Академические» философские взгляды Эволы восходят к немецкому идеализму и, следовательно, дальше к Платону. Они противостоят итальянским придворным философам того времени, Джованни Джентиле и Бенедетто Кроче, даже если происходят из того же источника. Несмотря на это, последние ценили идеи Эволы и даже печатали его в своём главном журнале Laterza. Сильную волюнтаристскую черту Эволы, решительно отделяющую его от Кроче и Джентиле, можно обнаружить, с одной стороны, у Ницше, и, с другой – во французском персонализме, работы основных сторонников коего (Секретан, Лашелье, Амлин и Ланьо) он старательно изучил. Ланьо повлиял на появление эпиграфа для книги Эволы Очерки о магическом идеализме, являющейся хорошим обзором развития мышления Эволы в 1923-1925 гг. и уже содержащей ядро всех его поздних взглядов. Эпиграф указывает на то, что чисто академическая философия не удовлетворяет его. Эволу, как в ранней художественной, так и последующей политической деятельности, интересует «разрыв уровней» в «совершенно ином» измерении. Эпиграф такой:
«Философия – это ход мыслей, который, в конце концов, замечает несоответствие самому себе и осознаёт потребность в абсолютном действии, возникающем изнутри».
С экзотерической точки зрения это можно сопоставить с солипсизмом Штирнера, и Эвола не отрицает, что он сильно проникся анархизмом этого философа, однако, Эвола желает преодолеть его, обращаясь к «совершенно иному» измерению, то есть к трансцендентному. Неукротимая свобода и воля к господству в качестве сути личности являются ключами к идеям Эволы: он пытается исходить из «трансцендентного» Я (в том смысле, в каком его трактует идеалистическая философия) к подлинной сверхличности – отсутствию личности. Я для него – это «центр универсальной ответственности» (книга Теория абсолютного индивидуума).[102] Для этого Я он желает полной реализации, то есть свободы и в то же время власти, включающей в себя не только тело, душу и дух, но и весь космос. Он хочет преодолеть всякую абстрактную спекуляцию и привести в действие всё внутреннее знание. Непреодолимая тяга к превышению себя и, следовательно, спасению себя становится очевидной. Отождествление Deus = Homo и Homo = Deus (Бог есть человек, и человек есть Бог) должно для него стать реальностью. Это только кажется, будто философский период логично следует за магическим (см. книгу Введение в магию).
Эвола задаётся, как и когда-то Декарт, одним из основных вопросов философии: где та точка уверенности, которая совершенно неподвижна, и на которой я могу основать свою конструкцию мышления и жизни? По крайней мере, в то время ответом для Эволы могло быть только Я, но, конечно, не повседневное «я», а трансцендентное – изначальное основание всякой личности. В философском журнале Логос (текст был написан в начале 1920-х, но впервые издан на немецком языке в 1931 году) он заявляет:
«Реальность можно лишь приписать тем вещам, чей принцип и причина бытия которых… покоится в Я как управляющей функции… По ту сторону вечной проблемы того, что, согласно Платону, «одновременно существует и не существует», пребывает единственный несомненный факт: Я. Только здесь индивидуум обретает… абсолютную и не требующую доказательств реальность. Остальной бесконечный океан форм внутреннего и внешнего мира не предоставляет подобной уверенности».[103]
В нескольких словах скажем о его концепции могущества, каковая является источником значительного непонимания, особенно при использовании в политической сфере. Эту идею, которую Эвола усвоил из эзотерических изысканий, в особенности из Тантры и даосизма, следует строго разграничивать от понятия «силы». Напротив, «могущество» утрачивает свою сущностную природу, когда вынуждено обращаться к материальным средствам, т.е. «силе», и потому не признаётся самоочевидным. Могущество должно функционировать как свой собственный «недвижимый движитель». По словам Эволы, эта метаконцепция предназначена для того, чтобы преодолеть и рационализм, и иррационализм, поскольку, с одной стороны, она использует разум, тогда как с другой – через могущество к свободе, реализации и изначальному бытию происходит возвышение. В Очерках о магическом идеализме Эвола пишет:
«Совершенно ясно, почему Лао-цзы приписывает совершенному человеку характеристики «пустоты» и «небытия», и как он может говорить, из глубин осознания совершенства, что у каждого существа есть его первичная основа в небытии… Также совершенно ясно, почему обычно неправильно понимаемое понятие майи в Тантре означает иллюзию, но, кроме того, майя поддерживает творческое могущество. И, наконец, понятно значение высшего тела Будды, Дхармакайи, определяемого как принцип несуществования, каковой являет собой фундамент всей реальности».[104]
А в Языческом империализме есть такие строки:
«Превосходство не опирается на могущество, но могущество опирается на превосходство. Нуждаться в могуществе есть бессилие: тот кто действительно постигает это, возможно, поймёт, в каком смысле путь отречения (мужественная жертва, основывающаяся на «отсутствии потребности», на «достатке») может быть условием для пути к высшему могуществу, и также осознает скрытую логику (основанную на традициях, кои считаются большинством людей – но не мною! – мифами), в соответствии с которой отшельники, святые и посвящённые внезапно и естественно проявляют сверхъестественные способности, более мощные, нежели любые способности людей и предметов…
Истинный правитель, император по природе, тот, кто имеет доступ к этому высшему количеству бытия, что автоматически означает иное его качество, коим другие существа воспламеняются, привлекаются и подавляются даже без желания самого правителя. Он, так сказать, рукополагает себя лишь своим присутствием: подобный всеобъемлющему и угрожающему взгляду, коему другие неспособны противостоять; сродни тому спокойному и уравновешенному величию, которое магическим образом останавливает вооружённого человека и нападающее животное; незамедлительно внушающий уважение и желание повиноваться, пожертвовать себя, искать смысл собственного истинного существования в этой более грандиозной жизни… Именно он может сказать в зените: «Я есть путь, истина и жизнь» и, таким образом, дать бесчисленным людям, всей системе низших закономерностей жизни, то, чего у них прежде не было – единство, смысл и оправдание. Низший человек никогда не живёт собственной жизнью, жизнью столь же совершенной в том случае, когда он уверен в том, что это существование имеет центр и цель в чём-то высшем».[105]
По этому поводу мы предлагаем обратить внимание на отрывок из работы Георга Мелиса Современная итальянская философия (Философские доклады, номер 12, глава «Магический идеализм»):
«Человек как могущество обладает тотальным самоуправлением: он довольствуется абсолютным обладанием самим собой. У него более нет какого-либо «недостатка», который нужно возмещать. В состоянии полного обладания могуществом человек достигает абсолютного безразличия, поэтому больше нет никакого смысла действовать. Магический человек находится по ту сторону добра и зла, боли и удовольствия, эмоции или страсти. В нём претворён ницшеанский Сверхчеловек, тот, кто отвергает жалкие моральные понятия буржуазного общества, построенного на практичности и выгоде, кто прославляет исключительную, великую личность. Однако Эвола поднимается выше Сверхчеловека».[106]
Разумеется, эти цитаты имеют дело всего лишь с частным аспектом философии Эволы, то есть, являются уместными относительно конкретного вопроса. Но они намекают на то, что может помочь в понимании его политических идей. Заинтересовавшиеся философским периодом в жизни Эволы могут обратиться к книге Роберто Мельхионды Лик дионисийской философии и искусства в творчестве Юлиуса Эволы,[107] которая до сих пор остаётся самым глубоким анализом совсем не простой философии интересующего нас мыслителя.
Переход от философского мира идей к политическому происходит совершенно легко. По словам Эволы, на политическом уровне свободное и могущественное Я замещается Государством, управляющим людьми также, как Я управляет своим телом.
© H. T. Hansen
Перевод: Вадим Проскуряков
Х.Т.Хансен - псевдоним австрийского исследоваля Ханса Томаса Хакля.
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Actes du Ileme colloque de Politica Hermetica: "Metaphysique et Politique: Rene Guenon – Julius Evola" , Paris, 1987.
[2] Дух времени (нем.) – примечание переводчика.
[3] Julius Evola, Imperialismo pagano (немецкое издание: Julius Evola, Heidnischer Imperialismus, Leipzig, 1933).
[4] Julius Evola, Revolt Against the Modern World, Rochester, Vt., 1995.
[5] Eduard Gugenberger, Roman Schweidlenka, Mutter Erde, Magie und Politik, Vienna, 1987.
[6] За последнее десятилетие Эко опубликовал ряд статей в газетах и журналах либерального толка, в которых обвинял итальянских учёных и писателей начала XX века, например, в причастности к деятельности «позорного» журнала La difesa della razza [Защита расы] и внесении своего вклада в ту версию Протоколов сионских мудрецов , которую в 1937 году издал Юлиус Эвола. Помимо антисемитизма Эко вменяет Эволе в вину неприятие либерализма, индивидуализма, эгалитаризма, вольнодумства, антирелигиозного просвещения и т.д. – Прим.пер.
[7] Julius Evola, Il cammino del cinabro, Milan, 1972, p. 15.
[8] Julius Evola, Revolt Against the Modern World, Rochester, Vt., 1995, p. xv.
[9] Carlo Michelstaedter, La persuasione e la rettorica, Milan, 1982.
[10] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome, 1925, p. 136.
[11] Carlo Michelstaedter, La persuasione e la rettorica, Milan, 1982, p. 60.
[12] Ibid., p. 69.
[13] Ibid., p. 82.
[14] Ibid., p. 104.
[15] Otto Braun, Aus den Nachgelassenen Schriften eines Fruhvollendeten, Berlin, 1921, p. 21 (английское издание: Otto Braun, The Diary of Otto Braun, with Selections from His Letters and Poems, London, 1924).
[16] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome, 1925, p. 144.
[17] Otto Braun, Aus den Nachgelassenen Schriften eines Fruhvollendeten, Berlin, 1921, p. 148.
[18] Ibid., p. 150.
[19] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome, 1925, p. 143.
[20] У Брауна именно так. Конечно, он путает Зевса с Афродитой – Прим.пер.
[21] Otto Braun, Aus den Nachgelassenen Schriften eines Fruhvollendeten, Berlin, 1921, p. 151.
[22] Ibid., p. 156.
[23] Конец века (фр.) – Прим.пер.
[24] Alberto Cavaglion, Otto Weininger in Italia, Rome, 1982.
[25] Первое итальянское издание опубликовано в 1958, позднее выпущено в США под названием Эрос и мистерии любви: Julius Evola, Eros and the Mysteries of Love, Rochester, Vt., 1983.
[26] Oтто Вейнигер, Пол и характер.
[27] Там же.
[28] Там же.
[29] Julius Evola, The Hermetic Tradition, Rochester, Vt., 1995, p. xii.
[30] Oтто Вейнигер, Пол и характер.
[31] Там же.
[32] Там же.
[33] Adriano Romualdi, Julius Evola: L'uomo a l'opera, Rome, 1979.
[34] Ibid., p. 17.
[35] Oтто Вейнигер, Пол и характер.
[36] Там же.
[37] Там же.
[38] Вейнингер, как Эвола и Шпенглер, был противником теории эволюции Дарвина.
[39]Waage, 1904, pp. 44-45.
[40] Emil Lucka, Otto Weininger. Sein Werk and seine Personlichkeit, Vienna, 1905.
[41] Платон, Государство, VIII.
[42] Там же, IX.
[43] Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла. Раздел 9, афоризм 257.
[44] Там же. Афоризм 258.
[45] Там же. Афоризм 260.
[46] Там же. Афоризм 203.
[47] Римской империи (лат.) – Прим.пер.
[48] Фридрих Ницше. Антихрист. Афоризм 58.
[49] Julius Evola, Revolt Against the Modern World, Rochester, Vt., 1995, pp. 14-17.
[50] Julius Evola, Spengler a il"Tramonto dell'Occidente", Fondazione Julius Evola, Rome, 1981, Quaderni di Testi Evoliani , no. 14.
[51] Освальд Шпенглер. Закат Европы.
[52] Там же.
[53] Там же.
[54] Там же.
[55] Там же.
[56] Там же.
[57] Освальд Шпенглер. Годы решений.
[58] Там же.
[59] Гюстав Лебон, Психология толп.
[60] Там же.
[61] Там же.
[62] Там же.
[63] Julius Evola, Le Madri e la virilita olimpica, Milan, 1949.
[64] Julius Evola, Arte astratta, Rome, 1920, p. 14.
[65] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome , 1925, p. 48.
[66] Примечание Эволы.
[67] Meister Eckhart, Deutsche Predigten und Traktate, ed. Josef Quint, Munich, 1978, p. 354.
[68] Julius Evola, L'uomo come potenza, Rome, 1926.
[69] Julius Evola and the UR Group, Introduction to Magic, Rochester, Vt., 2001, p. 64.
[70] Meister Eckhart, Deutsche Predigten und Traktate, ed. Josef Quint, Munich, 1978, p. 267.
[71] Ibid., p. 182.
[72] Ibid.
[73] Ibid., p. 185.
[74] D.T. Suzuki, Mysticism: Christian and Buddhist, New York, 1957, p. 93.
[75] Meister Eckhart, Deutsche Predigten und Traktate, ed. Josef Quint, Munich, 1978, p. 162.
[76] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome, 1925, p. 100.
[77] Лао-цзы, Дао дэ цзин.
[78] Там же.
[79] Там же.
[80] Там же.
[81] Там же.
[82] Там же.
[83] Там же.
[84] Бхагавад-гита, III, 17–18.
[85] Там же, III, 34.
[86] Там же, XIV, 25.
[87] Там же, XVIII, 23-24.
[88] Там же, II, 48-50.
[89] Там же, XVIII, 53.
[90] Там же, I, 29-30.
[91] Там же, II, 11.
[92] Там же, II, 18.
[93] Там же, XVIII, 17.
[94] Там же, II, 31-32.
[95] Julius Evola and the UR Group, Introduction to Magic, Rochester, Vt., 2001, p. 167.
[96] Julius Evola, Meditations on the Peaks, Rochester, Vt., 1998, p. 22.
[97] Ibid., p. 33.
[98] Michel Angebert et al., Julius Evola: le visionnaire foudroye, Paris, 1977, p. 211.
[99] Julius Evola, Arte astratta, Rome, 1920.
[100] Ibid., p. 8.
[101] Julius Evola, Il cammino del cinabro, Milan, 1972, p. 23.
[102] Julius Evola, Teoria del lndividuo Assoluto, Rome, 1975, p. 32 (впервые опубликована в 1927).
[103] Logos, 20/1931, p. 404.
[104] Julius Evola, Saggi sull'Idealismo Magico, Todi, Rome, 1925, p. 123.
[105] Юлиус Эвола. Языческий империализм.
[106] Georg Mehlis, Italienische Philosophie der Gegenwart, Philosophische Berichte, no. 12, chapter "Der magische Idealismus".
[107] Roberto Melchionda, Il volto di Dionisio-filosofia e arte in Julius Evola, Rome, 1984.
| вернуться в раздел | | на верх |